Блог 2011

25 сентября. КСВ. Гессе и другие

Наверное, это последняя глава про кризис среднего возраста. Хотя, чем дальше, тем больше вспоминается - богато у меня этот самый КСВ прошёл.

Конечно, не ограничился я освобождением от марксизма, чтением Толстого и Торо. Выйдя из плоскости, я обнаружил, что пространство многомерно и жадно хватал всё, до чего дотягивался. Хотя, конечно, при советской власти многих книг просто не существовало.  Но даже  "легальные" книги бывали такими...

Вот, например, Герман Гессе вообще и "Степной волк" в особенности. Не помню другой книги, которая бы меня так потрясла. Я читал её в разгар в КСВ и она была - про меня, слово в слово. Да и другие вещи, даже не столь запомнившиеся, но оказавшие сильное "подкорковое" влияние. Вот, скажем, корни моего рассказа "Скучно в городе Пекине" (который не о курорте, а об этом самом КСВ) - в том же "Степном волке" и "Курортнике".  Причём "Курортника" я к тому времени напрочь забыл, а на "Степного волка" в тексте есть явные и недвусмысленные отсылки:

"И, кстати, вспомнил я, ведь именно так вылечили Гарри, степного волчару, брата твоего по крови. Именно так, и именно от этого. Приходит это Гарри как-то домой, а там в постели - этакий бутон (не помню, как звать: не то Мария, не то Гермина)."

Видимо, через Гессе же я вышел на буддизм и прочие восточные учения. Не миновал я и Гурджиева. Точнее, пересказа его учения, сделанного П.Д.Успенским в книге "В поисках чудесного". Название книги крайне неудачное: увидев это на полке книжного магазина, я даже близко бы не подошел. Что меня меньше всего интересует в жизни, так это чудеса и их поиски. Мне эту книгу (точнее, третью или четвертую машинописную копию этой книги) всучили, можно сказать, насильно. И я читал ее сразу после «Степного волка». Такое совпадение меня здорово озадачило, особенно, если учесть, что обе книги попали ко мне ни раньше, ни позже, а именно тогда, когда именно они, а не какие-нибудь другие книги мне и требовались. Мистика, одним словом.

К слову сказать, это наиболее стройное и непротиворечивое учение об устройстве мира, которое мне встречалось. Как я ни докапывался к нему с дотошностью математика, оно все эти нападки выдержало. Зато подтверждения этого учения попадались постоянно - так, оказалось, что система учета времени есть ни что иное как гурджиевский "будильник". Однако дальше чтения этой книги я не пошёл. В какой-то момент мне предложили пройти дальнейшее обучение под управлением гуру, то есть полностью сдать ему свою личность для переработки. Я отказался - пусть я лучше буду искать истину дольше, зато сам. Никаких посредников между мной и Богом мне не надо - ни попов, ни гуру, ни кого-нибудь ещё.

Книга, однако, оправдала своё название. Мистика началась, когда я начал читать её и тут же применять на практике. Тут началось то, что прекрасно описано у Стругацких в «Миллиарде лет до конца света». Природа, видимо, сильно не хотела, чтобы я с этими вещами познакомился, и отвлекала меня от чтения всеми возможными способами. На меня свалились разом, в одночасье: Вот такой дикий ритм жизни мне был предложен: днем интенсивная разработка идей (в самом деле, перспективных) вперемежку с личными переживаниями, ночью неистовое писание рассказов и эссе (причем я сопротивлялся, не хотел писать, я хотел спать, – но лезло, можно сказать, изо всех щелей). Причем, стоило мне начать вчитываться в книгу Успенского, как происходило что-нибудь из рук вон в одной из этих областей, и мне надо было срочно готовить статью или какие-нибудь предложения в комиссию, или срочно лететь в командировку в Киев, или решать личные проблемы, которые неожиданно обострялись.

Стоило мне книгу забросить – и в жизни наступало относительное затишье. Заметив это, я стал проводить эксперименты. Сажусь в выходные, плотно читаю книгу. Не позднее понедельника стрясается что-нибудь экстраординарное. Прекращаю читать. Все тихо-мирно. Начинаю читать – бабах! По правде говоря, от этих штук у меня мурашки по коже забегали... Но, наперекор природе, я сел и отважно прочел сразу полкниги. ...Когда я через какое-то время  пришел в себя, оказалось, что я уже работаю в другом месте и занимаюсь совсем другими вещами, что сногсшибательные мои идеи так и не нашли признания, а проблема 1.1.6 кончилась вместе с СЭВ, ну и все остальное тоже было не в лучшем состоянии: полный жизненный тупик. Книгу у меня забрали (как можно читать ее много месяцев), но через несколько лет я купил ее уже в магазине (времена сменились). Она стоит у меня на полке, и сильно хочется ее перечитать (а заодно дочитать до конца). Но боязно...

И, конечно, Высоцкий. У Высоцкого есть много песен об этом самом КСВ.
"Вот и ко мне пришла беда - стартёр заел. Теперь уж это не езда, а ёрзанье".
«Только мне городов не видать и земель - с хода в девять узлов сел по горло на мель»,
А особенно вот эта, любимая моя:

Истома ящерицей ползает в костях,
И сердце с трезвой головой не на ножах,
И не захватывает дух на скоростях,
Не холодеет кровь на виражах.

И не прихватывает горло от любви,
И нервы больше не в натяжку,- хочешь - рви,-
Повисли нервы, как веревки от белья,
И не волнует, кто кого,- он или я.

На коне,- толкни - я с коня.
Только не, только ни у меня.

Не пью воды - чтоб стыли зубы - питьевой
И ни событий, ни людей не тороплю,
Мой лук валяется со сгнившей тетивой,
Все стрелы сломаны - я ими печь топлю.

Не напрягаюсь, не стремлюсь, а как-то так...
Не вдохновляет даже самый факт атак.
Сорвиголов не принимаю и корю,
Про тех, кто в омут головой,- не говорю.

На коне,- толкни - я с коня.
Только не, только ни у меня.

И не хочу ни выяснять, ни изменять
И ни вязать и ни развязывать узлы.
Углы тупые можно и не огибать,
Ведь после острых - это не углы.

Любая нежность душу не разбередит,
И не внушит никто, и не разубедит.
А так как чужды всякой всячины мозги,
То ни предчувствия не жмут, ни сапоги.

На коне,- толкни - я с коня.
Только не, только ни у меня.

Не ноют раны, да и шрамы не болят -
На них наложены стерильные бинты!
И не волнуют, не свербят, не теребят
Ни мысли, ни вопросы, ни мечты.

Свободный ли, тугой ли пояс - мне-то что!
Я пули в лоб не удостоюсь - не за что.
Я весь прозрачный, как раскрытое окно,
Я неприметный, как льняное полотно.

На коне,- толкни - я с коня.
Только не, только ни у меня.

Ни философский камень больше не ищу,
Ни корень жизни,- ведь уже нашли женьшень.
Не вдохновляюсь, не стремлюсь, не трепещу
И не надеюсь поразить мишень.

Устал бороться с притяжением земли -
Лежу,- так больше расстоянье до петли.
И сердце дергается, словно не во мне,-
Пора туда, где только ни и только не.

На коне,- толкни - я с коня.
Только не, только ни у меня.

Собственно, и "Скучно в городе Пекине" заканчивается в этом же духе:
"Она села в автобус, и он уехал. И, будь я героем нашего времени, или хотя бы героем наших фильмов, я бы, может быть, кинулся бы вслед, и загнал бы чьёго-нибудь "Жигулёнка" . Но я пошел в свою комнату и лег спать. Во сне жизнь проходит немного быстрее."

Вот примерно так я и провёл несколько лет, питаясь к тому же нитроглицерином. В 1987 году меня, серого-синего, Илья Степанович Савельев пригласил в Белокуриху: вид у меня был такой,что хоть сейчас в гроб клади. В Белокурихе меня обследовали по полной программе и с удивлением обнаружили, что соматически я абсолютно здоров, в том числе и по части сердца (что я тогда жрал нитроглицерин, спрашивается?). Все проблемы были "наведёнными", вегетативными. Тогда же я начал медленно, но верно выходить из КСВ, пользуясь, опять-таки, рецептом Высоцкого: "Эй вы, задние, делай как я - это значит, не надо за мной! Колея эта только моя, выбирайтесь своей колеёй!"

И я выбрался, я обрёл спокойствие и уверенность. Но это уже совсем другая история.

Опубликовано:   Записки старпера
© Алексей Бабий 2011